 |
 |
|
|
Когда речь заходит о политическом устройстве Ирана, в публичном пространстве СНГ и Запада почти всегда воспроизводится один и тот же набор штампов. Говорят о «диктатуре аятолл», о «всемогущем» КСИР, который будто бы полностью подмял под себя государство, о президенте как о фигуре декоративной и о парламенте, погрязшем в бесконечных склоках. Эта картина удобна своей простотой, но она почти полностью неверна. Хуже того, она мешает понять главное: Иран прямо сейчас переживает один из самых сложных и одновременно институционально интересных периодов своей современной истории, демонстрируя способность к адаптации, которой многие более «старые» демократии могли бы позавидовать в кризисной ситуации.
После трагических событий февраля 2026 года — гибели верховного лидера аятоллы Али Хаменеи и последовавших внешних ударов — страна оказалась в беспрецедентных обстоятельствах. Однако, вопреки всем пессимистичным прогнозам, иранская политическая система не рухнула. Напротив, произошла вынужденная, но вполне работоспособная консолидация трёх ключевых сил: парламента (меджлиса), правительства и военных структур (КСИР, регулярная армия, министерство обороны). Эта консолидация не имеет ничего общего ни с «триумвиратом», ни с «военным переворотом», как любят писать некоторые западные СМИ. Это — сложный, многослойный иранский компромисс, где каждый институт жертвует частью своих текущих амбиций ради одной общей цели: сохранения государства и безопасности граждан.
Парламент, который не стал саботировать: зрелость вместо склок
Вопреки устойчивому стереотипу о «вечно сражающихся консерваторах и реформистах», иранский меджлис в момент кризиса повёл себя (достаточно неожиданно для некоторых наблюдателей) ответственно. Многие зарубежные аналитики ожидали, что консервативное большинство немедленно начнёт «выбивать» министров из кабинета президента-реформиста Масуда Пезешкиана, используя вотум недоверия и парламентские расследования. Ничего подобного не произошло.
Парламент впервые за два десятилетия утвердил предложенный президентом кабинет целиком — все министры прошли без потерь. Спикер меджлиса Мохаммад-Багер Галибаф, которого на Западе привыкли подавать исключительно как «консервативного стража», стал в новых условиях не оппонентом, а одним из ключевых гарантов стабильности. Логика здесь простая и прагматичная: в условиях войны, экономического давления и беспрецедентных вызовов любой внутриполитический конфликт между ветвями власти означал бы паралич государства. У меджлиса есть мощные конституционные рычаги — право выносить вотум недоверия, создавать следственные комиссии, запрашивать секретные данные. Но в критический момент депутаты всех фракций осознали, что нажимать на эти кнопки сейчас — значит подорвать способность страны к сопротивлению.
Оппозиция по-прежнему критикует отдельные решения правительства, но ее критика теперь касается тактических вопросов, а не стратегического курса. Легальная парламентская оппозиция не пытается «выбивать» министров — наоборот, она демонстрирует лояльность кабинету, понимая, что внутренние распри сейчас фатальны. Это не «консолидация» в духе западных коалиций, это национальная дисциплина, которую иранский парламент демонстрирует в условиях внешней угрозы. И, надо признать, справляется с этой задачей он вполне успешно.
КСИР: важный, но не единственный институт
Теперь о Корпусе стражей исламской революции. В российском и западном общественном мнении сложился образ КСИР как некоего всемогущего «государства в государстве», которое уже давно захватило всю власть. Это запредельное преувеличение, причём преувеличение довольно опасное, поскольку оно заслоняет реальную сложность иранской политической системы.
Да, КСИР — это крупная и влиятельная структура. Он играет значительную роль в экономике страны, контролируя ряд промышленных и торговых предприятий, участвуя в крупных инфраструктурных проектах. Однако называть его «хозяином Ирана» было бы непониманием баланса сил в иранском руководстве. Корпус стражей — это прежде всего военная и оборонная организация, и его влияние в чисто политической сфере имеет естественные пределы. Иран — это страна с развитыми гражданскими институтами, мощной парламентской традицией (меджлис ведёт свою историю с 1906 года) и сложной системой сдержек и противовесов.
Важно понимать, что значительная часть иранского политического руководства — включая многих консервативных политиков и духовных лиц — выступает за ограничение экономической роли КСИР, и это нормально и естественно. И не только потому, что они «не любят» Корпус, а потому, что они искренне (или не очень искренне) заботятся о развитии частного сектора, здоровой конкуренции и привлечении инвестиций. В самом Иране отношение к экономической деятельности КСИР неоднозначное: многие уважают Корпус за его оборонную и патриотическую роль, но при этом хотели бы, чтобы экономика была более открытой для гражданского бизнеса. Это нормальная внутриполитическая дискуссия, которая есть в любой стране.
Сам КСИР, судя по всему, не стремится к прямому политическому правлению. Его руководство прекрасно понимает, что переход от роли «стража» к роли «правительства» означал бы для Корпуса необходимость брать на себя ответственность за все экономические и социальные проблемы страны — а это никому не нужно. КСИР предпочитает оставаться влиятельным, но теневым игроком, сосредоточенным на своей основной миссии: защита национальной безопасности и территориальной целостности Ирана.
Как работает система без активного рахбара
После гибели Али Хаменеи и вступления (формального) его сына Моджтабы на пост верховного лидера Иран столкнулся с уникальной ситуацией: новый рахбар по ряду причин пока не проявляет себя как активный публичный лидер. В этих условиях функции верховного главнокомандующего с точки зрения документооборота и текущего управления перераспределились между несколькими институтами.
Временный совет руководства, предусмотренный статьёй 111 Конституции, был сформирован сразу после гибели Хаменеи и включает президента Масуда Пезешкиана, главу судебной власти Голама-Хоссейна Мохсени-Эджеи и видного богослова Алирезу Арафи. Этот совет обеспечивает конституционную непрерывность, формально визируя назначения генералов и ключевые стратегические документы.
Секретарём Высшего совета национальной безопасности ВСНБ назначен отставной бригадный генерал Мохаммад Багер Зольгадр, имеющий опыт работы и в КСИР, и на гражданских должностях. Сам совет остаётся межведомственным органом, где заседают министры иностранных дел, обороны, внутренних дел и разведки. Именно ВСНБ сегодня является главной площадкой для согласования внешнеполитических и военных решений. За внешнюю политику отвечает не офис рахбара, а правительство, и министр иностранных дел Аббас Арагчи подчиняется непосредственно президенту, работая в тесной связке с ВСНБ.
Неформальный военный совет, в который входят старшие офицеры КСИР и представители регулярной армии, выполняет роль координационного штаба в условиях военного времени, обеспечивая связь между политическим руководством и войсками. Однако называть этот совет «военной хунтой» или «теневым правительством» было бы некорректно, да и бессмысленно. В условиях временной слабости института верховного лидера такой совет — это временный и сугубо функциональный механизм, который, скорее всего, будет свёрнут по мере нормализации обстановки.
Главное, что стоит подчеркнуть: система работает. Документы подписываются, генералы назначаются, армия и КСИР координируют свои действия. Просто теперь этот процесс распределён между несколькими центрами, которые вынуждены договариваться друг с другом. С иранской точки зрения, это не «коллапс» и не «узурпация», а гибкая адаптация к беспрецедентным обстоятельствам. Иранское государство демонстрирует способность к самоорганизации даже в отсутствие сильного единоличного лидера — что говорит о зрелости его институтов.
Внешняя политика: зона ответственности правительства
Отдельно стоит развеять ещё одно распространённое заблуждение: якобы внешнюю политику Ирана определяет исключительно офис верховного лидера. Это не так — ни сегодня, ни в прежние годы. Внешнеполитическая деятельность — это прерогатива правительства. Министр иностранных дел подотчетен президенту, и именно кабинет министров ведёт переговоры, определяет тактические шаги и отвечает за дипломатические отношения.
Рахбар как верховный главнокомандующий сохраняет за собой право определять стратегические рамки — вопросы войны и мира, ключевые приоритеты национальной безопасности. Однако в текущей ситуации его голос — если он вообще слышен — проходит через фильтр коллективных органов (ВСНБ и Временный совет). Это не делает Иран «слабым» или «непредсказуемым» игроком на международной арене. Напротив, коллегиальность в принятии решений иногда даёт больше устойчивости и последовательности, чем единоличное руководство.
Иранское правительство продолжает активно работать на дипломатическом фронте, участвуя в переговорных процессах (в частности, в Исламабаде) и отстаивая национальные интересы страны. И в этом нет никакого противоречия с военной координацией — просто в условиях войны гражданская дипломатия и военное планирование вынуждены работать в единой связке.
Если попытаться резюмировать ситуацию без высокомерия и без упрощений, то картина будет следующей.
Иран сегодня — это страна, где ни один институт полностью не доминирует (да это никому и не нужно) до победы, но все ключевые игроки осознали, что их выживание возможно только через кооперацию. Парламент не «выбивает» министров не потому, что он слаб, а потому, что он ответственно оценивает риски для страны. КСИР не стремится к прямому политическому правлению не потому, что он недостаточно силён, а потому, что он остаётся в первую очередь оборонной структурой, и его руководство понимает пределы своей легитимности. Правительство Пезешкиана идёт на болезненные компромиссы с военными, но сохраняет гражданское лицо и продолжает отвечать за экономику и дипломатию.
Сами иранцы, которые пережили десятилетия санкций, несколько волн социальных движений и сейчас — войну, заслуживают того, чтобы их политическая система воспринималась не как карикатурная «диктатура», а как сложный, противоречивый, но живой и адаптивный организм. Они прекрасно видят недостатки своей системы — от бюрократических проблем до экономических диспропорций. Но они также видят, что в момент самого тяжёлого кризиса за последние десятилетия парламент, правительство и военные смогли отложить внутренние споры и не дать стране развалиться.
Это не громкая победа. Это — внутриполитическая ничья без победителей. Но в истории Ирана, который уже много раз доказывал свою способность выживать и развиваться вопреки всем внешним прогнозам, такая ничья может оказаться более долгосрочной и устойчивой, чем любая пиррова победа одной из фракций. И, пожалуй, это лучший комплимент, который можно сделать иранской политической системе: она умеет договариваться, когда это действительно нужно.
Дарья Митина. Председатель Независимого профсоюза «Новый труд»
Саид Гафуров. Член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», доцент МГЛУ и РГСУ