 |
|
| ГЛАВНАЯ |  |
НОВОСТИ | |
ПУБЛИКАЦИИ | |
МНЕНИЯ | |
АВТОРЫ | |
ТЕМЫ |
| Воскресенье, 23 августа 2026 | » Расширенный поиск |
 Брестский мир и Венесуэла. Часть III
Кто такие левые и правые чависты
Почему спор идёт не о том, быть ли чавистом, а о том, каким способом чавизм может (и должен!) пережить собственное поражение? В первой и второй предыдущих частях мы говорили о вещах, которые кажутся очевидными только до тех пор, пока не приходится сталкиваться с реальной политикой. Сначала мы в разговоре об этике солидарности (не становиться в первые ряды дезертиров!) задались вопросом, что делать, если твой политический союзник проигрывает? Во второй публикации речь шла о политической экономии отступления: почему без капитала и технологий невозможно восстановить разрушенную производственную базу - что именно означает экономическое отступление Венесуэлы и зачем Каракас открывает дверь иностранному капиталу? В третьей части мы хотим обсудить своего рода классовую политическую теорию поражения: что происходит с самим чавизмом, когда приходится выбирать между сохранением идеологической чистоты и сохранением материальной базы государства, пытаясь ответить на вопрос: а кто, собственно, такие «чависты», о которых мы всё это время говорим? И здесь выясняется довольно неприятная для любителей простых схем вещь - единого чавизма больше нет. Более того, возможно, его никогда и не существовало в том смысле, в каком существуют законченные политические доктрины. Чавизм при жизни Уго Чавеса был огромным политическим зонтом, под которым одновременно находились военные, левые интеллектуалы, профсоюзные активисты, крестьяне, государственные чиновники, предприниматели, радикальные социалисты, националисты, сторонники государственного капитализма и люди, для которых слово «социализм» означало прежде всего социальную справедливость и национальную независимость, а равно и в других странах Латинской Америки под его тень становились и партизаны, и интеллектуалы. Уго Чавес умел удерживать эту конструкцию, а после его смерти главным вопросом стало не то, что такое чавизм, а то, кто имеет право говорить от его имени, причем после трагедии января 2026 года этот вопрос превратился из теоретического в вопрос физического существования политического движения. Глядя на Боливарианскую Венесуэлу образца 2026 года, невольно ловишь себя на мысли, что история не просто повторяется — она рифмуется. Венесуэла сегодня — это страна, которая живет в состоянии перманентного «Брестского мира». И если в предыдущих частях мы разбирали макроэкономические и геополитические контуры венесуэльского кризиса, то сегодня нам необходимо заглянуть внутрь самого чавизма. Главная иллюзия западных (и многих отечественных) политологов заключается в том, что они видят в Каракасе монолит. На самом деле внутри Боливарианского движения идет ожесточенная, пусть пока и скрытая, дискуссия. Спор идет не о том, быть ли чавистом. Спор идет о том, каким способом чавизм может пережить собственное историческое поражение. Давайте разберем, кто есть кто в этом идеологическом расколе, и почему метафора Брестского мира лучше всего описывает текущую венесуэльскую реальность. Чавизм после Чавеса Николас Мадуро был не просто преемником Чавеса. Он был человеком, который пытался сохранить созданную Чавесом политическую конструкцию в совершенно других условиях, и это принципиально. Один из авторов этой статьи после первой встречи с Президентом Мадуро делился с соавтором, что долго не мог понять, почему Чавес остановил свой выбор именно на профсоюзном вожаке, а не на патриотическом военном, но теперь, кажется, понял. Николас Мадуро — великий политик именно в политтехнологическом смысле этого слова: человек, способный удерживать сложнейшую политическую коалицию, побеждать на выборах, договариваться с очень разными группами и, главное, сохранять единство чавизма после Чавеса (как тут не вспомнить ленинское завещание - «Письма к съезду», только вопрос стоял не только о личных качествах преемника, а о способности политического проекта пережить своего создателя). В самом высоком, аристотелевском смысле слова Мадуро оказался тем, что древние греки называли «политическим животным» — человеком, для которого политика является не профессией, а естественной средой существования. И он действительно сделал то, что в 2013 году казалось далеко не очевидным: сумел сохранить боливарианскую власть в Венесуэле конституционными и политическими, а не полицейскими или военными средствами, не дав превратить чавистов в военную хунту и не позволив государству распасться под давлением внутренних и внешних противников. Разумеется, это вовсе не означает, что вся политика Мадуро была правильной или что ему удалось решить все проблемы, доставшиеся от эпохи Чавеса, но именно способность сохранить чавизм, как политический субъект после ухода его харизматического основателя сегодня представляется одним из главных достижений мадуровского периода. И вот отсюда начинается самый интересный вопрос третьей части нашей истории: что именно Мадуро сохранил — и что именно теперь пытаются сохранить разные течения самого чавизма? Чавизм Чавеса существовал при высоких нефтяных доходах, возможности перераспределять нефтяную ренту, относительно широком пространстве для социальных программ и, что особенно важно, при огромной политической мобилизации народа. Мадуро получил гораздо менее удобную конструкцию, к тому же нефтяная отрасль разрушалась, производство сокращалось, санкции перекрывали доступ к значительной части международной финансовой системы, а экономическая база социальных программ становилась всё слабее. В результате возникло противоречие, которое невозможно решить одной политической волей: Социальные обязательства чавизма сохранились, а материальная база, на которой они первоначально строились, разрушилась. Но жизнь продолжается: и дальше возможны как минимум две альтернативы: восстановить производственную базу любой ценой, даже если для этого придётся отступить от прежней экономической модели и не допустить, чтобы восстановление производства превратилось в отказ от самого социального содержания Боливарианской революции. Вот здесь и начинается настоящий спор. «Правые» чависты Нам не хочется пока писать в статье «левые чависты» и «правые чависты», как будто это официальные или хотя бы оформленные фракции, скорее, это наша аналитическая типология просто для сокращения объема текста, которым мы мучаем наших читателей. Реальный раскол гораздо сложнее: например, Элиас Хауа в январе защищал Делси от обвинений в сдаче суверенитета, а уже весной резко критиковал американское присутствие; Диосдадо Кабельо одновременно демонстрирует жёсткий антиимпериализм и ведёт переговоры о снятии санкций. Но, если использовать эти определения условно, правым крылом чавизма сегодня можно назвать тех, кто считает сохранение государства и управляемости первоочередной задачей. Конечно, это вовсе не означает, что они стали либералами, как не стали сто лет назад либералами Бухарин, Рыков и Томский. Это очень важно. Делси Родригес не превращается в Марию Корину Мачадо только потому, что договаривается с Вашингтоном, а Хорхе Родригес не перестаёт быть чавистом только потому, что ведёт переговоры с американцами. И даже Кабельо, который сегодня занимает значительно более жёсткую позицию, существует внутри той же политической конструкции. После захвата законного президента Венесуэлы и его супруги американцами Родригес стала искать пространство для манёвра: восстановление нефтяной промышленности, привлечение иностранных инвестиций, переговоры, смягчение международной изоляции. Вероятно, с точки зрения человека, который мыслит категориями революционной непорочности и чистоты (чтобы не сказать – революционной девственности), это выглядит как капитуляция. С точки зрения государственного управленца, понимающего, что политика (в том числе и революционная политика) это вообще-то просто умение навязать существующему обществу в конкретных обстоятельствах свою политическую волю, ситуация выглядит совершенно иначе. Если государство теряет способность платить зарплаты, восстанавливать электросети, добывать нефть и финансировать социальную систему, государственная власть становится пустой оболочкой. Поэтому «правый» чавист говорит: сначала восстановим экономику, потом будем спорить о социализме, именно эта логика объясняет многое из происходящего сегодня, но у неё есть очевидная проблема. Капитал, который впускают для восстановления государства, одновременно получает возможность влиять на само государство, и поэтому вопрос, поставленный нами во второй части, никуда не исчезает: кто использует кого — государство капитал или капитал государство? «Левые» чависты А вот здесь появляются люди, которые говорят: нет, проблема заключается не только в разрушенной экономике. Проблема в том, что ради её восстановления нельзя разрушить сам политический проект. Наиболее характерный пример эволюции — Элиас Хауа, фигура скорее центристская, но показательно сдвигающаяся влево – отнюдь не внешний критик чавизма, а бывший вице-президент Чавеса, министр, один из людей старого боливарианского руководства. В январе он прямо писал, что не считает Делси Родригес частью плана по сдаче нефтяного и экономического суверенитета Венесуэлы и признаёт её патриоткой, действующей в чрезвычайно тяжёлых условиях, одновременно подчёркивая главное: Венесуэла находится под принуждением иностранной военной державы, и любые действия правительства необходимо оценивать именно в этом контексте. Позднее его позиция стала гораздо более критической, и Хауа уже заговорил об американской военной оккупации, «принудительном попечительстве» и необходимости нового национально-освободительного движения. Если подумать, это очень характерная позиция, вовсе не сводящаяся к «Делси предательница», а несущая совершенно другой, чуть ли не прямо противоположный смысл: мы понимаем объективные ограничения, но именно поэтому особенно опасно позволить ограничениям превратиться в новую политическую норму. И вот это уже можно считать действительно левой критикой. Почему здесь так важна Компартия Венесуэлы Самый интересный случай — Коммунистическая партия Венесуэлы (КПВ) – не столь сильная в электоральном смысле, но очень важная в общественном мнении Венесуэлы. Первоначально КПВ поддержала Чавеса и участвовала в политической коалиции во главе с Объединенной социалистической партией, но постепенно отношения с правительством Мадуро стали ухудшаться, и в 2020 году коммунисты окончательно дистанцировались от кабинета, партия вышла из «Большого патриотического полюса» и сформировала вместе с другими силами Народно-революционную альтернативу, причем для генерального секретаря ЦК «старой» КПВ Оскара Фигеры проблема заключалась в том, что Мадуро недостаточно радикально проводит социалистическую политику, партия обвиняла правительство в «неолиберальном повороте» (либерализация цен, отдельные приватизационные шаги, секретные контракты с иностранным капиталом), на деле проводя курс, который КПВ расценивала как неолиберальный. Поэтому было бы ошибкой автоматически относить КПВ к «античавистской оппозиции»: её критика направлена против конкретного экономического курса, а не против наследия Чавеса или боливарианской идеи в целом.» В августе 2023 года Верховный суд Венесуэлы удовлетворил иск, поданный бывшим членом КПВ Генри Паррой (к тому моменту сохранявшим верность коалиции с Объединенной социалистической партией), и лишил действующее руководство КПВ юридических прав на партию, назначив временное руководство, фактически передав контроль над названием, символикой и легальным статусом партии новому руководству, и это выглядело как раскол, поскольку «традиционное руководство» расценило решение суда как политический захват партии и продолжило работу в «подпольно-публичном» режиме: выпуская заявления, проводя собрания и участвуя в коалициях вне формальной регистрации. Иными словами, раскол был не по идеологической линии «более радикальные — менее радикальные», а по линии «легитимность руководства». При этом Фигера не стал правым, обвиняя Мадуро в том, что он недостаточно чавист, а это совершенно другая политическая логика, и потому КПВ особенно неудобна для всех, кто хочет описывать Венесуэлу как простой конфликт между «правительством» и «оппозицией». Коммунисты могут одновременно выступать против американского империализма и против экономической политики правительства, считая Мадуро недостаточно левым и одновременно категорически отвергая либеральную оппозицию. Но для международной «левой» нет никаких формальных или содержательных оснований предпочитать Фигеру Парре или наоборот (и опять на память приходит аналогия из нашей истории, как Роза Люксембург выступала медиатором между русскими большевиками и меньшевиками до 1917 года). Но очень показательно здесь то, что раскол чавизма оказался настолько глубоким, что докатился даже до самой старой коммунистической партии страны. Мы бы вообще предложили отказаться от слишком удобной классификации левые — правые, потому что она плохо работает в Венесуэле. Гораздо продуктивнее другое разделение: есть те, кто считает главным сохранить политическую власть и государственный аппарат, чтобы затем использовать их для восстановления страны. И есть те, кто считает главным сохранить социальное и антиимпериалистическое содержание Боливарианской революции, даже если ради этого придётся конфликтовать с нынешним государственным аппаратом. Это не одно и то же. Важно то, что обе позиции имеют рациональное основание. Первая говорит: без государства трудящихся нечего защищать. А вторая отвечает: государство, потерявшее социальное содержание, уже и защищать нечего. И да, обе стороны могут привести совершенно реальные исторические аналогии и примеры в свою пользу. Диосдадо против Делси? В российской прессе иногда возникает соблазн представить происходящее как персональный конфликт нескольких фигур: Делси Родригес, Хорхе Родригес, Диосдадо Кабельо, но это слишком примитивно, роль личности в истории обсуждалась аж со времен Плеханова. Кабельо действительно занимает более жёсткую позицию (но он – помимо всего прочего еще и исключительно популярный ведущий разговорной телевизионной программы, в которой – поверьте опыту ваших авторов – можно неосторожно всякое ляпнуть). В марте он публично заявлял, что чавизм не находится в состоянии отступления, и что единственный путь — продолжать линию Чавеса, тогда как в июле, уже в ходе переговоров с частью оппозиции, он одновременно говорил, что снятие санкций должно быть главной целью переговоров, но специально подчёркивал: «диалог не означает капитуляцию», и это очень характерная формула, потому что она показывает, что даже внутри «жёсткого» чавизма понимание необходимости манёвра никуда не исчезло. Разница в позициях заключается не в том, нужны ли переговоры, а в том, какую цену за них можно платить. А что тогда считать поражением? На этом вопросе мы возвращаемся к началу нашей серии, ведь после Брестского мира большевики тоже не разделились на тех, кто «за революцию», и тех, кто «против революции», и все они были революционерами, тогда как спор шёл о другом: какую часть революционной территории (как тут не вспомнить чавистские территории в Гайане – Эссекибо!) и революционной политики можно временно отдать, чтобы сохранить саму революцию? Ленин считал, что можно отдать территории, Бухарин считал, что нельзя, Троцкий пытался найти третью позицию, поскольку история не оказалась настолько любезной, чтобы дать им заранее правильный ответ. И то же самое происходит сегодня в Венесуэле: для одного чависта допуск американского капитала — опасный, но допустимый инструмент восстановления, тогда как для другого — начало процесса, который закончится тем, что капитал восстановит не нефтяную промышленность Венесуэлы, а собственное политическое господство. И заранее невозможно доказать, кто окажется прав, и это принципиально. Чавизм должен пережить не только поражение, но и собственный миф Есть ещё одна вещь, о которой мало говорят: чавизм сегодня вынужден переживать не только экономическое и политическое поражение, но и конец собственного исторического мифа. При Чавесе Боливарианская революция считалась за наступление, а при Мадуро она долго воспринималась как оборона, тогда как после января 2026 года она оказалась в ситуации, когда американские военные физически захватили президента Венесуэлы, а новая власть вынуждена вести переговоры с тем самым Вашингтоном, против которого строилась значительная часть политической идентичности движения. Это психологически совершенно другая ситуация, хотя можно продолжать произносить революционные лозунги, страна уже находится в другой системе координат, как большевики после кронштадтского восстания или германские или американские коммунисты и вообще Коминтерн после 1919 года. Троцкий позднее сам признавал, что организационная конструкция Коминтерна была порождена совершенно определённой исторической фазой — революционным подъёмом 1919–1920 годов. Пока ожидались скорые революционные бои, огромный международный аппарат, способный непосредственно руководить компартиями, имел политический смысл. Когда революционный прибой сменился отливом, тот же аппарат оказался чрезмерным и начал превращаться из инструмента революционной борьбы в самостоятельную бюрократическую структуру. Это может оказаться очень полезной аналогией: организация, политическая стратегия и даже сама идеология не существуют вне фазы политического цикла. То, что рационально в момент революционного подъёма, может стать совершенно иррациональным организационным наследством после поражения. Это очень хорошо ложится на нынешнюю тему «как пережить поражение, не превратив отступление в капитуляцию». И через эту аналогию становится понятно, почему спор между чавистами настолько ожесточён. Они спорят не только о сегодняшней политике, но и о том, что считать продолжением революции после того, как революция потерпела поражение. Самое страшное — ошибиться не в направлении, а во времени. Если допустить, что правые чависты правы, и без иностранного капитала Венесуэла действительно не сможет восстановить нефтяную промышленность, и тогда их политика оправдана и даже необходима, то всё равно остаётся вопрос: когда закончится временное отступление? И наоборот: предположим, что левые чависты правы и иностранный капитал действительно неизбежно начнёт превращать экономическое влияние в политическое, тогда их предупреждение необходимо, но остаётся другой вопрос: что делать до того, как восстановится собственная производственная база? Вот почему мы не считаем спор между двумя группами бессмысленным, ровно наоборот - это, возможно, самый содержательный политический спор, который сегодня идёт внутри боливарианского движения. Одни напоминают: государство должно жить, другие отвечают: государство должно оставаться боливарианским, а проблема заключается в том, что Венесуэла сейчас не располагает ресурсами, позволяющими легко сделать и то, и другое. Поэтому мы бы сформулировали вопрос иначе - не «кто настоящий чавист — Делси Родригес или Оскар Фигера?», и даже не «Правы ли левые или правые чависты?», а «какая политическая конструкция позволит Венесуэле восстановить производительные силы, не превратив восстановление производительных сил в реставрацию того порядка, против которого когда-то выступил Чавес?» И это уже не вопрос идеологической чистоты или революционной девственности, а проблема политической экономии. И именно поэтому нам кажется ошибочным, злорадно улюлюкая, сообщать, что «чавизм закончился». Чавизм действительно потерпел поражение, но поражение — это не то же самое, что исчезновение. Теперь он оказался вынужден доказывать, что способен существовать не только как политическое движение нефтяного подъёма, но и как политическая сила периода поражения, а это гораздо более трудный экзамен. Чавизм может пережить иностранный капитал, уступки Вашингтону и временное расширение частного сектора, даже пережить поражение конкретного лидера, но он должен ответить на вопрос, ради кого существует государство и ради чего восстанавливается производство. И здесь, пожалуй, проходит настоящая граница между левыми и правыми чавистами, между теми, кто считает рынок инструментом восстановления государства, и теми, кто опасается, что государство постепенно станет инструментом восстановления рынка. История пока не сказала, кто из них прав. Именно поэтому хоронить чавизм сегодня несколько преждевременно, но и объявлять, что он уже преодолел собственное поражение, было бы не менее преждевременно. Венесуэльская революция получила ещё один — возможно, самый тяжёлый — политэкономический урок: иногда для того, чтобы сохранить собственную систему, приходится временно пользоваться инструментами системы, которой ты противостоишь. В конечном счете, вопрос только в одном: кто кого переживёт — чавизм капитал или капитал чавизм, и на него ответ даст уже не риторика дискуссий, а практика. Вечная тема пришедших к власти социалистов - можно ли временно использовать капиталистические инструменты, не изменив субъектность государства и содержание революционного проекта. Саид Гафуров, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд», доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ Дарья Митина, секретарь Объединённой Коммунистической Партии, председатель Независимого профсоюза «Новый труд», депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации II созыва |
|
| Copyright © 2006-2026 «Агентство Политических Новостей Северо-Запад» При полном или частичном использовании материалов, ссылка на "АПН Северо-Запад" обязательна |
