 |
|
| ГЛАВНАЯ |  |
НОВОСТИ | |
ПУБЛИКАЦИИ | |
МНЕНИЯ | |
АВТОРЫ | |
ТЕМЫ |
| Суббота, 29 августа 2026 | » Расширенный поиск |
 Брестский мир и Венесуэла. Часть VI
Кода. Революция после революции
Что остаётся от революции, когда она проиграла? Вопрос этот звучит почти неприлично. От революции принято ожидать либо победы, либо окончательного поражения, и в первом случае пишут историю революции, а во втором — её некролог. Но между этими двумя состояниями существует огромная территория, на которой политические движения продолжают жить после того, как их первоначальный проект оказался невозможен, и именно здесь сегодня находятся Венесуэла, Никарагуа и Куба. Это очень разные страны, разные политические режимы и разные исторические традиции, и было бы нелепо пытаться свести их к одной модели. Однако у них есть одна общая проблема: как сохранить политический субъект после того, как исторические условия, породившие революционный проект, исчезли или радикально изменились (а общественные обязательства остались). Венесуэльский случай особенно жесток. В январе 2026 года Соединённые Штаты провели военную операцию, в ходе которой Николас Мадуро и его супруга Силия Флорес были захвачены и вывезены из страны, а после этого Делси Родригес вступила в должность временного президента. Но произошло не то, чего можно было бы ожидать от классической смены режима - исчезло два лидера, а политическая конструкция не исчезла вместе с ними. Это, пожалуй, самый интересный результат всей венесуэльской истории последних лет – президент Мадуро похищен и оказался в американской тюрьме, но государственный аппарат, армия, значительная часть политической элиты, и сама чавистская организация общества не растворились в воздухе, и именно поэтому после января вопрос уже не сводится к тому, «побежден ли чавизм», вопрос гораздо интереснее: что именно оказалось способно пережить Мадуро? И здесь Брестский мир возвращается в нашу историю уже в последний раз, но не как аналогия между кайзеровской Германией и США — такие аналогии всегда приблизительны и легко превращаются в историческую натяжку, и не как утверждение, будто Венесуэла буквально повторяет Россию 1918 года, а как политическая проблема. Ленин в 1918 году защищал не территорию, не престиж и даже не определённую экономическую модель, а саму возможность существования субъекта, который вообще способен еще продолжать политическую классовую борьбу, так как потеря территории может быть обратимой, и потеря экономического и демографического ресурса может быть компенсирована, и даже тяжёлое дипломатическое или военное поражение иногда можно пережить, а вот исчезновение политической субъектности — уже необратимо. Мёртвая партия не проведёт новую реформу, уничтоженное государство трудящихся не восстановит промышленность, разогнанное движение не сможет воспользоваться изменением международной обстановки, а политическая сила, которой больше нет, не получает второго шанса только потому, что через десять лет историческая ситуация стала для неё благоприятной, и именно поэтому иногда оказывается важнее сохранить не форму революции, а её способность действовать. Венесуэла, Никарагуа, Куба Что значит «сохранить политическую субъектность» в XXI веке, если революционная власть вынуждена отступать экономически, идеологически, дипломатически и даже — как в случае с захватом президента Мадуро и Силии Флорес американцами в январе 2026 года — в военном отношении? Ответ на вопрос, что остаётся от революции, когда она проиграла всё, кроме самого факта своего существования, невозможно найти в учебниках по политологии или научному коммунизму, потому что он лежит за пределами привычных категорий. Никарагуанский опыт здесь особенно интересен: сандинистская революция победила в 1979 году, затем потерпела поражение на выборах 1990-го, а Даниэль Ортега вернулся к власти в 2007 году, но это уже был во многом совершенно иной сандинизм, научившийся существовать не только как революционная армия и партия сопротивления, но и как политическая сила, способная работать с корпорациями, заключать политические соглашения и использовать рыночные механизмы. Можно сколько угодно спорить о том, насколько нынешняя Никарагуа соответствует идеалам сандинистской революции 1979 года, но с точки зрения нашей темы существует один неприятный для революционного романтизма факт: сандинизм пережил собственное поражение именно потому, что оказался способен измениться, потеряв значительную часть первоначальной доктринальной чистоты, зато сохранив политическую организацию. Венесуэла отступает, но не сдаётся: она впускает капитал, идёт на компромиссы с оппозицией, ведёт переговоры с Вашингтоном, но сохраняет ядро власти — способность принимать решения и определять направление развития. Куба после распада Советского Союза пережила катастрофу, которую ещё недавно трудно было представить: исчез внешний экономический фундамент, на котором десятилетиями держалась её модель небольшого государства во враждебном окружении, и пришлось допустить туризм, иностранный капитал, частное предпринимательство, денежные реформы и множество других вещей, которые ещё недавно казались несовместимыми с классическим кубинским социализмом. Да, сегодня Куба вновь вынуждена отступать; в июне 2026 года кубинский парламент одобрил масштабный пакет экономических реформ, предусматривающий, среди прочего, расширение частного бизнеса, возможность частных банков, преобразование государственных предприятий и допуск частного и иностранного капитала. При этом руководство страны прямо утверждает, что речь идёт не об отказе от социализма, а о способе сохранить его в условиях кризиса. То есть даже Куба — пожалуй, самый очевидный в Латинской Америке пример политической системы, построенной на максимальной идеологической последовательности, — вынуждена решать ту же задачу: как сохранить политический субъект, если экономическая модель больше не работает? И здесь особенно важно не путать две совершенно разные вещи: сохранить власть еще не означает сохранить политический субъект, ведь власть может переродиться в чисто административную машину, которая управляет инерцией, пока не исчезнут ресурсы. Государство может сохраняться формально, партия может продолжать заседать, флаг может висеть над правительственным зданием, а способность самостоятельно определять историческое направление страны уже может быть утрачена. И наоборот: политическое движение может потерять часть власти, часть территории, часть экономического и хозяйственного контроля и даже часть первоначальной идеологии, но сохранить организацию, кадры, память, способность мобилизоваться и принимать самостоятельные решения, именно это мы и называем политической субъектностью. После революции Возможно, поэтому выражение «революция после революции» точнее, чем разговор о «провале революции», ведь революция — не только момент захвата власти, но и созданная ею классовая структура, политическая культура, организации, кадры, язык, социальные связи и представление о том, что существующий порядок не является единственно возможным, и после поражения всё это может продолжать существовать в совершенно иных формах. Чавизм уже не может вернуться в Венесуэлу эпохи 2006 года, как никарагуанский сандинизм невозможно вернуть в 1980-й, а Куба не может воскресить мир, в котором существовал Советский Союз и гарантированный советский рынок. История не возвращает исходные условия, поэтому вопрос «вернётся ли революция?» поставлен неправильно, и гораздо полезнее и интереснее спросить: что из революции оказалось способно пережить революцию (и контрреволюцию)? В Венесуэле это может оказаться государственная традиция суверенитета, созданная Чавесом; политическая организация миллионов людей; представление о государстве как о собственнике природных ресурсов; социальная политика; антиимпериалистический язык; сама идея, что нефтяная рента должна работать не только на частного собственника, в Никарагуа — сандинистская политическая организация, земельная реформа и историческая память о революции, на Кубе — государство, партия, армия, система образования и здравоохранения, а также сама идея национального суверенитета, которую Гавана сохраняет даже тогда, когда вынуждена открывать экономику. Это не означает, что всё перечисленное обязательно переживёт нынешний кризис, но именно это и есть предмет будущей истории. И здесь, пожалуй, стоит вернуться к нашей исходной теме — к тем людям, которые так торопятся хоронить вчерашних союзников. Мы не знаем, чем закончится венесуэльский эксперимент, сможет ли кабинет Делси Родригес превратить вынужденное экономическое открытие иностранному капиталу в восстановление производительных сил, а не в окончательную утрату экономического суверенитета, сохранит ли чавизм способность определять политическое развитие страны. Собственно, мы даже не знаем, какое содержание будет иметь само слово «чавизм» через десять лет. Но мы знаем другое - поражение не является доказательством исторической бессмысленности проекта, и вообще поражение не позор, позор — это отказ от схватки, и уж тем более неудача не доказывает, что люди, пытавшиеся этот проект сохранить, были идиотами или мерзавцами. Ленин после Бреста не получил гарантии НЭПа, индустриализации или будущей победы, чависты после сегодняшнего отступления не получают гарантии нового подъёма, а история вообще не выдаёт политическим деятелям страховых обязательств и гарантийных талонов, предоставляя им только шанс, возможность, иногда — очень маленькую, иногда — унизительную, иногда — такую, что приходится заключать сделки с теми, кто вчера пытался тебя уничтожить, но пока существует возможность принимать решения самостоятельно, история ещё не закончена. Три модели, три стратегии выживания, и ни одна из них не даёт окончательного ответа на вопрос: что именно мы называем сохранением субъекта? Брестский мир, с которого начиналась эта серия, возвращается к нам не как историческая аналогия, а как сквозная метафора всего происходящего. Ленин в 1918 году, Мадуро в 2026-м, Ортега в 2007-м, Рауль Кастро в 2026-м — все они стояли перед одним и тем же выбором: сохранить чистоту доктрины или сохранить политический субъект, способный эту доктрину реализовывать. Все они выбрали второе. Все они заплатили за это цену — территориальную, экономическую, идеологическую. И все они доказали одну простую, но жестокую истину: мёртвый политический субъект не способен реализовать даже самую прекрасную программу. Что остаётся после поражения? Остаётся опыт — горький, болезненный, но бесценный. Остаётся память о том, что революция возможна, что другой мир мыслим, что народ может взять власть в свои руки. Остаётся организационная структура — партия, государство, армия, профсоюзы — те самые материальные формы, в которых живёт политическая воля. Остаётся язык — слова «суверенитет», «социальная справедливость», «антиимпериализм», которые продолжают определять политическое поле даже тогда, когда практика им противоречит. И остаётся, наконец, сам вопрос — вопрос о том, может ли маленькая страна, окружённая гораздо более мощными центрами силы, самостоятельно распоряжаться своей историей. Революция после революции — это не возврат к исходной точке, а движение по спирали, понимание, что поражение — не конец, а начало нового этапа борьбы, осознание того, что выживание требует компромиссов, но компромиссы не должны превращаться в капитуляцию. Это готовность учиться на собственных ошибках, не теряя способности мечтать о другом мире. И это, в конечном счёте, вера в то, что история не заканчивается, что каждый новый день несёт с собой новые возможности. Чавизм, сандинизм, кастроизм — все они прошли через горнило поражения, все они вынуждены были отступать, идти на компромиссы, меняться, но сохранив главное — политический субъект, способность действовать, принимать решения, влиять на ход истории. Не спешите чавизм хоронить Чавизм был не догмой, а методом — и именно поэтому он оказался живуч, и поэтому последняя фраза нашей серии должна быть не о победе, которую мы не можем обещать, поскольку она будет зависеть от того, сможет ли венесуэльское государство восстановить производство, сохранить контроль над стратегическими ресурсами, не позволить иностранному капиталу превратиться в политического хозяина и одновременно не задушить экономику попыткой вернуться в уже не существующую реальность. Это грандиозная задача, но возможность её решать уже сама по себе означает, что политический субъект не исчез, и потому не будем торопиться с некрологами. Чавизм, возможно, уже никогда не будет тем, чем был при Уго Чавесе, но, может быть, это и не требуется, ведь революционные движения, которые способны существовать только в неизменном виде, на самом деле не очень живучи. Живое политическое движение меняется вместе с историей — иногда слишком сильно, иногда болезненно, иногда так, что его собственные вчерашние сторонники перестают его узнавать, но всё же между изменением и смертью существует принципиальная разница: пока политический субъект способен изменяться — он ещё жив. Поэтому не спешите чавизм хоронить. Саид Гафуров, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый Труд», доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ. Дарья Митина, секретарь Объединённой Коммунистической Партии, председатель Независимого профсоюза «Новый Труд», депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации II созыва. |
|
| Copyright © 2006-2026 «Агентство Политических Новостей Северо-Запад» При полном или частичном использовании материалов, ссылка на "АПН Северо-Запад" обязательна |
